рассказ рассказ
В ответе
1997
Листва высоких деревьев, скрывавшая аллеи парка в густой тени, тихо шелестела на прохладном майском ветру. Бездонные голубые небеса и окрашенные ярким солнечными лучами волшебные замки белоснежных облаков манили к себе, вызывая такое необычное и столь редко испытываемое мной чувство, что я даже не знал ему названия. В нем смешивалось захватывающее дух восхищение красотой этого мира, невыносимая тоска по мимолетности этой красоты, желание, чтобы она никогда не кончалась и сожаление о неспособности продлить по своей воле это чувство. Неприятное, щемящее чувство, от которого к горлу подкатывал комок, но в то же время самое светлое и прекрасное из того, что я когда-либо переживал. Может быть в глубине души я был поэтом, или же просто распустил сейчас сопли, страдая от вынужденного безделья.
Я совершал казавшуюся мне уже бесконечной поездку по Азии, начало которой положил очень несвоевременный звонок из Вашингтона, поймавший меня в Джайапуре... Нет, ничего общего с Индией. Джайапур — это такой город на северном побережье Новой Гвинеи. Не спрашивайте, как меня угораздило забраться в такую глушь, я и сам не всегда понимаю истинных причин некоторых своих поступков. Такова специфика моей профессии.
Незадолго до этого я покончил в Сиднее с очередной срочной работой для своего ведомства. Вконец измотанный после нескольких бессонных ночей, я забрал в местном представительстве гонорар, четырежды пересчитал пачку денег, всякий раз получая новый результат, и понял, что перелет на самолете на родину попросту прикончит меня. Поэтому я решил провести причитавшийся мне отпуск прямо на месте, на гостеприимных австралийских пляжах, славящихся своими волнами и акулами. Я загорал, много плавал, занимался серфингом, играл в баскетбол, словом, всячески оберегал от излишних нагрузок перегревшиеся мозги и по мере возможностей нагружал тело. Умеренный физический стресс возвращает в норму лучше всяких химических препаратов. И как-то на пляже познакомился с одной девушкой... Да, у меня есть жена и дочь, но разве это может что-то изменить?
Через несколько дней она должна была ехать в Папуа, и я отправился с ней, поставив в известность свою контору. Последнее я сделал совершенно напрасно. Едва закончился мой отпуск, как начальник отдела лично вышел со мной на связь и сообщил, что как ему не жаль, но на этот раз мне придется обойтись без отдыха после отпуска. Так у нас назывался период вынужденного безделья, когда временно вычеркнутый из активных списков агент надолго выпадает из поля зрения организаторов операций, предпочитавших использовать людей, уже бывших под рукой к моменту постановки задания. Утешало лишь, что жалование в такие периоды платили исправно. Но тогда для меня это было, как снег на голову. Я быстро собрал вещи, записал координаты девушки и мы договорились о встрече ориентировочно через месяц, когда я рассчитывал завершить все свои дела. Но за близлежащими Соронгом и островом Тидором, последовали бешеные скачки по Сулавеси, а вслед за ними поездка на Борнео, Яву, снова на Борнео, на Суматру... Наконец я оказался в Гонконге. Там я приложил титанические усилия чтобы покончить наконец с заданием, но со мной еще раз вышли на связь и оказалось, что я опять как нельзя кстати нахожусь поблизости от места, куда срочно требуется послать наблюдателя, и я должен снова паковать вещи. У меня сложилось ощущение, что я остался единственным представителем своего ведомства в Юго-Восточной Азии. Где бы что ни происходило в регионе, я обязательно оказывался ближе всех. Что, всех остальных уже перестреляли?..
Если оценивать ситуацию более серьезно, то, видимо, все началось после успеха в австралийском деле. Придя к этой мысли, я начал жалеть, что не провалил ту операцию с позором.
И, в результате, почти через полгода крысиных гонок, я оказался в Пекине, так ни разу больше не повидав ни своей семьи, ни той девушки. Мы разговаривали несколько раз по телефону, она просила дать ей мой адрес... Неужели она тоже испытывает ко мне какие-то чувства, да еще по прошествии такого долгого срока? Наверное я помру, так и не научившись разбираться в женщинах. Я не дал ей адреса, хоть и мог, ведь здесь, в Северной столице я застрял надолго. И не потому, что не хотел ее больше видеть, совсем нет.
И вот я сидел на скамейке в аллее и убивал время до званого ужина в посольстве, грозящего мне очередным тяжким похмельем, а может быть и изжогой вдобавок; ведь один Будда знает, что сегодня на уме у посольского шеф-повара...
К моей скамейке приблизился седой китайский джентльмен с папкой подмышкой, пару секунд сосредоточенно меня разглядывал а потом, думая, что если я прикрыл глаза и сделал вид, что дремлю, значит ничего не вижу, тронул меня за рукав.
Я открыл глаза и посмотрел на него, ожидая развития событий.
Он назвал мое имя.
— Что вам угодно? — достаточно холодно поинтересовался я и тут же понял, кто стоял передо мной.
— Старый пройдоха! — воскликнул я. — Где тебя носило все эти годы? Как ты изменился! Да ты совсем старик. Или... или это краска в твоих волосах.
Чань Гулань усмехнулся и сел рядом со мной.
— Рад что наконец признал меня, хитрый ты опоссум. И я тоже рад видеть тебя. Нет, это не краска, просто годы делают свое дело. Я здорово сдал за это время, бросил работу в госдепартаменте... впрочем не будем о грустном. Как твои дела?
— Успешно, дружище. Катаюсь по всему миру, разглядываю всяческие достопримечательности, загораю, занимаюсь спортом, кушаю в хороших ресторанах, не жизнь, а один большой отпуск.
— Я так понимаю, ты получил наследство и уволился? — хитро прищурился Гулань.
— Нет, не угадал. Остался там где был, лишь немного сменил характер работы.
— В таком случае позволь не поверить в безоблачность твоего счастья.
— Разумеется, я и не ожидал провести тебя так легко.
— И все же, если серьезно, есть проблемы?
— Если серьезно... есть, но неразрешимых среди них нет. И главная среди них, — я бросил на него оценивающий взгляд, — выяснить, помнят ли старые друзья о старых долгах?
— О, разумеется! — мои слова задели его. Он повернулся и теперь смотрел на меня в упор. Его глаза блестели. — Как можно забыть такое? Я перед тобой в неоплатном долгу. Навеки. Проси о чем захочешь, бери, что пожелаешь!
— О, черт! — сказал я. — Да я не об этом. Неужели ты все забыл?
— Очень сожалею, но похоже на то. О чем же ты говоришь?
— В тот дождливый четверг, почти семь лет назад, мне нужно было срочно покинуть страну. В аэропорту, помнишь...
Он здорово выручил меня тогда с деньгами. У меня арестовали счет в банке, пытались запугать, скомпрометировать, а если понадобится, и совсем вывести из игры. Я не имел права обращаться к своим. Я остался один в чужом городе, без денег, без крыши над головой, без малейшей точки опоры и без надежд. И тогда я вспомнил о нем. Он ссудил меня деньгами, уладил кое-какие второстепенные проблемы и даже помог поставить в известность руководство. В тот пасмурный промозглый четверг я бежал по бетонным плитам аэродрома, прямо по мутным лужам, к самолету. А он стоя под козырьком аэропорта, махал мне рукой и от души хохотал, глядя, как из-под подошв моих туфель разлетаются тучи брызг. Я испортил костюм, и завоевал неудовольствие стюардесс, зато успел на рейс и свел к минимуму свои потери в том деле.
Я отсчитал нужную сумму и протянул ему. Он лениво пошелестел купюрами и протянул их обратно. Я неодобрительно покачал головой.
— Я должен тебе куда больше, — сказал он.
— Есть долги, которые можно вернуть деньгами, а есть те, что нельзя. И их невозможно сравнивать. Давай лучше договоримся: как только я попаду в волчью яму, как ты тогда, и уж совсем приготовлюсь прощаться с жизнью — я тут же дам тебе знать и тем самым предоставлю возможность вернуть долг. А пока забудь об этом.
— Но здесь же на целых пять сотен больше, — привел он следующий довод.
— Деньги потеряли в цене за эти годы. Оставь, — ответил я. Что-что, а сумму он вспомнил сразу.
— И все равно ты мне ничего не должен, — настаивал он. Ты помнишь ту карточку, что я тебе дал? Которой ты расплачивался за билет... и за другое... помнишь? Так вот что я тебе скажу, тогда у меня было денег не больше, чем у тебя, поэтому дать тебе в долг я не мог ни рисового зернышка. А та карточка не имела платежной силы.
— Но как же...
— Стечение обстоятельств, ловкий ход, большая удача. И вот ты уже шлепаешь по лужам за удирающим от тебя лайнером!
Мы рассмеялись.
Мне все-таки удалось заставить его принять деньги.
— В знак моей признательности, — вывернулся я. — На подарок супруге.
Этого говорить мне не стоило. Он снова улыбнулся и сказал, что его нежная хризантема уже три года, как в могиле. Рак. Тяжелая смерть.
Мы долго молчали. По небу плыли облака, шумела листва, прогуливались прохожие, кричали дети. Гулань закурил.
— Насколько я понимаю, — наконец сказал он, — ты по-прежнему занимаешься Восточной Азией?
— Немного шире. Побывал даже в Австралии.
— Вот как? — старый лис поднял седые брови. — Но раз ты очутился здесь, ты ведь должен быть в курсе последних событий в провинции Юньнань. Что по этому поводу думают ваши люди?
— Меконг — большая река, и места на ее берегах хватит всем. А я никогда не выдавал не принадлежавших мне секретов даже хорошим друзьям.
— Брось, я ведь давно в отставке. Хотел только узнать, как будут развиваться события. Немного заглянуть в будущее.
— Сходи, брось стебельки.
— Книга перемен помогает не увидеть будущее а только лишь разобраться в себе. Я как-то уже говорил тебе об этом, но ты все забыл.
— Да, — согласился я. — Если б можно было наперед увидеть развитие событий, разве стали бы государства тратить средства на заполнение мира людьми вроде меня.
— То есть?
— Аналитиками, инструментами для сбора информации, глазами и ушами правителей.
Гулань фыркнул.
— Ты никогда не был аналитиком. Ты практик и всегда им останешься.
— Ты такого низкого мнения о моих умственных способностях, Гулань?
— Как знать, что требует большего интеллекта, пустопорожние размышления, или же точные своевременные действия.
Вот так всегда, с ним я никогда не мог понять, смеется ли он надо мной, или же говорит искренне. Одно я знал, если на кого и можно положиться в этом мире, так это на старого Чань Гуланя.
— Скажи, ведь ты не случайно оказался здесь? — спросил он меня. — Какая-то секретная встреча, или попросту охотишься за прекрасными девушками?
— Как поэт поэта, ты должен меня понять, — трагически сдвинув брови, сказал я. — Конечно же, я неспроста очутился в этом парке. Меня издавна восхищала красота Небесного Храма, величайшего из всех сооружений Востока, когда либо сколоченных...
— Постой, при возведении комплекса не использовались гвозди. Ты что-то путаешь.
— Его что, склеили? — с подозрением уставился я на него. Гулань фыркнул, его рассмешила моя реплика. — Как бы то ни было, я каждый раз, приезжая в Пекин, навещаю это место и любуюсь совершенными очертаниями храмовых построек, особенно Зала Молящихся о Хорошем Урожае, будящими в моей душе...
— Да, надо сказать, достаточно нелепая конструкция.
— Ты что-то сказал?
— Напоминает пирамиду из кухонной утвари. Никак не могу понять, чего вы все находите в Тяньтане. Да, конечно, славы этому храму не занимать, его принято считать чуть ли не самым великим из всех, но не кажется ли тебе, что эта известность отнимает у него значительную долю прелести? Нет, мне больше нравятся затерянные где-нибудь в южных районах маленькие пагоды, увидев которые, подчас не можешь по несколько минут оторвать от них взгляда, так гармонично они вписываются в горный рельеф, так удачно ложится на их крыши свет заходящего солнца, так тщательно подобраны окружающие деревья, такой вокруг стоит покой и красота...
Его голос оборвался и я, уже совсем убаюканный плавным потоком его речи, пришел в себя и взглянул на него. Его кулаки были крепко сжаты, сухожилия на шее напряглись, растягивая желтую морщинистую кожу. Я посмотрел, куда был направлен его взгляд.
. . .
